— Только такой ценой дневник может быть искренним, — сказал он, целуя меня не в лоб, а в переносицу, как он это обычно делает.

Впрочем, мы договорились, что тот, кто из нас двоих умрет первым, завещает свой дневник другому.

— Это вполне естественно, — сказал я довольно глупо.

— Нет, нет, — очень серьезно продолжил он. — Мы непременно должны обещать друг другу не уничтожать их.

Ты улыбался, когда я говорила, что не знаю, о чем писать в дневнике. И действительно, я уже исписала целых четыре страницы. Мне было очень трудно удержаться, чтобы не перечитать их, но, если я их перечитаю, мне будет еще труднее их не разорвать. Самое удивительное, что я начинаю испытывать удовольствие от дневника.

12 октября 1894 г.

Робера внезапно вызвали в Перпиньян к матери, о состоянии здоровья которой он получил довольно печальное известие.

— Надеюсь, все обойдется, — сказала я ему.

— Так говорят всегда, — ответил он с мрачной улыбкой, которая свидетельствовала, насколько в глубине души он был озабочен. И я тут же рассердилась на себя за свои глупые слова. Если бы из моей жизни вычеркнуть все по привычке сделанные во время бесед жесты и произнесенные фразы, то что в ней останется? Подумать только: мне надо было встретить выдающегося человека, чтобы осознать это! В Робере меня восхищает именно то, что он ничего не говорит и не делает, как обычные люди, и при этом в нем нет и намека на манерность или высокомерие. Я долго искала подходящее слово, которое могло бы характеризовать его внешность, одежду, слова, жесты: оригинальный — слишком сильно; необыкновенный, особенный… Нет, я все время возвращаюсь к слову «изысканный», и мне бы хотелось, чтобы это слово не применялось ни к кому другому.