- И куда ты дел свои получки? -сказал он, пытаясь выяснить вопрос, не разрешенный накануне из-за скрытности сына.

- Но ведь я на что-то жил. Покупал книги,- раздраженно отвечал Давид.

- А-а! Ты покупал книги? Плохо же ты поведешь дела! Кто покупает книги, тому не пристало их печатать,- отвечал Медведь.

Давид испытал самое ужасное из унижений - унижение, причиненное нравственным падением отца: ему пришлось выслушать целый поток низких, слезливых, подлых торгашеских доводов, которыми старый скряга оправдывал свой отказ. Давид затаил душевную боль, почувствовав себя одиноким, лишенным опоры, обнаружив торгаша в отце, и из философской любознательности пожелал изучить его поглубже. Он заметил старику, что никогда не требовал от него отчета о состоянии матери. Если это состояние не могло пойти в счет платы за типографию, нельзя ли по крайней мере вложить его в их общее дело?

- Состояние твоей матери?-сказал старик Сешар.- Оно было в ее уме и красоте!

В этом ответе сказалась вся натура старика, и Давид понял, что, настаивая на отчете, он вынужден будет затеять бесконечную разорительную и позорную тяжбу. Благородное сердце приняло бремя, уготованное ему, хотя он знал, как трудно ему будет выполнять обязательства, принятые им на себя в отношении отца.

"Буду работать,- сказал он себе.- Тяжело придется, но и старику бывало нелегко. Да и работать я буду разве не на себя самого?"

- Я тебе оставляю сокровище,- сказал отец, смущенный молчанием сына.

Давид спросил, что это за сокровище.