И она заговорила: сперва голос ее дрожал и срывался, но мало-помалу становился все тверже и уверенней. Всю свою беспредельную, бездонную, как морская пучина, боль собрала она в ком и швырнула в бледное, усталое чело кардинала, чье невозмутимое спокойствие распаляло ее сильнее, чем самая язвительная издевка. И меткие сравнения, смелые, гордые слова нашлись вдруг у нее; речь ее бурлила кровью и жизнью, сверкала яркими образами, живыми, огненными красками.

Дамы и кавалеры вокруг них, сперва поднявшие было старуху на смех, онемели, подавленные силой ее слов. На лицах проступило выражение тягостной неловкости, перешедшее в непритворное сострадание. Немногие способны были слушать внимательно и придирчиво, подобно кардиналу и кружку его приближенных.

Но вдруг Ипполито кивнул двум гвардейцам.

– Она мне надоела, – промолвил он и отвернулся.

Швейцарцы вывели старуху. Толпа рассеялась, веселье и танцы вновь заполонили зал.

Сидевшие на возвышении молчали. Первым подал голос Ариост:

– Она говорила превосходно. Мы должны быть признательны его высокопреосвященству за доставленное удовольствие.

Кардинал тем временем поднялся с кресла. У входа в зал он увидел Джулию Фарнезе

Тщательно застегивая перчатку на правой руке, он небрежно бросил в ответ:

– Н-да, она говорила превосходно. Только зубы у нее чересчур гнилые!

Простившись легким дружелюбным кивком, он спустился с возвышения и направился навстречу юной улыбающейся Джулии, чтобы поцеловать ей руку.

А по залу проносился буйный карнавальный хоровод, точно огненный жеребец, что, избавясь от наездника, мчится на простор.