Председатель. Но почему же тогда жалоба?! Почему печальный исход, как пишут они?

Седой с шевелюрой. Как же! Что им успех! Что им наши радости, наши заботы и печали. У них свои. У них человек на инвалидность ушел. Для дела их — исход печальный. А для нас, простите, — это событие радостное. Дорогой Евгений Львович, мы вас искренне поздравляем, коллега. А жалоба…

Мишкин. Я дочитал ее до конца…

(Все гудят, не дают ему сказать.)

Председатель. Товарищи, нам же говорит что-то Евгений Львович. Дайте сказать. (Все тотчас замолкают. Слушают.) Прошу вас, доктор.

Мишкин. Я говорю, что прочел эту жалобу до конца, там вовсе…

Член комиссии с трубкой. Да плюньте на жалобу. Мы ответим…

Мишкин. Я говорю, что нет тут жалобы в конце.

Председатель. Как нет? А что там? Нам же из газеты переслали для разбора.

Седой и лысый. Переслали, наверное не дочитав до конца.

Толстый с гладкой прической. Да и мы до конца ведь не дочитали. А что у вас с рукой, Евгений Львович? На операции?

Мишкин. На субботнике. На погрузке картошки.

Седой и лысый. Фантастика!

Председатель. Ну ладно, ладно уж. Я ж говорю, нужен чиновник для доклада. Так что же они хотят? Давайте мне, Евгений Львович, я дочитаю. «…В конце концов, мы не имеем претензий. Мы не жалуемся». Так прямо и пишут, товарищи! «Мы не понимаем». Они, во-первых, не понимают, что все написанное в инстанции пересылается и все равно разбирается как жалоба, и для того мы здесь сидим. Мы должны думать, казнить или не казнить, а не казнить или награждать. Ну ладно, дальше. — «И если это велико, как говорили нам в больнице, то о великом напишите в газете. Если ординарно, но правильно — расскажите нам, чтоб было понятно. Если плохо — предупредите». Все, и дальше подписи. Ах, как некстати заболел инспектор. Собственно, все, товарищи, на сегодня. Для руководства нужен грамотный чиновник, а не специалист. До свидания. А вы чем-то недовольны, Евгений Львович?