И воевода его отпустил? — не вытерпел Васька.

Воевода подумал, что, если он к государю без сокровищ явится, тот подумает, будто воевода их себе присвоил, и велит главному царскому палачу Малюте Скуратову его пытать, а потом казнить. Поэтому и решил, что греха не будет, если он пообещает разбойнику выполнить его условия. Потом же, когда тот его отведет к сокровищам, казнит супостата. Кто за убийство лихого человека осудит? Да никто! Опять же, воевода решил, что раз сокровищ сорок сундуков по сорок пудов, то можно и царю-батюшке угодить, и себя не обидеть, и всех своих стрелецких голов-полковников, сотников и десятников оделить, и рядовых стрельцов — чтоб помалкивали. Только вот разбойник попросил, чтоб воевода в знак твердости своей клятвы крест поцеловал. Воевода, недолго думая, вынул нательный крест из-за пазухи и поцеловал. Тогда разбойник ему поверил и повел воеводу и триста стрельцов в дремучий лес, в овраг, на тайное кладбище, где разбойники без креста и молитвы убитых купцов зарывали. И показал разбойник в овраге потаенную пещеру, где сорок сундуков золота лежало.

«Вот, — сказал разбойник воеводе, — я свое обещание исполнил, отпусти же и ты меня к святым отцам покаяться во грехах да помолиться о спасении душ погубленных!»

А воевода выхватил саблю и срубил разбойнику буйну голову, да еще и сказал: «Твоей душе черной никакое покаяние с молитвой не помогут!» И велел своим стрельцам да пушкарям тащить сундуки с сокровищами из потаенной пещеры. А каждый сундук-то — в сорок пудов! То есть по-нашему — шестьсот сорок килограммов. Работа тяжкая, а время уж к полуночи шло…

И вот ровно в полночь, когда стрельцы последний сундук из пещеры вытащили, из оврага донесся петушиный крик. А потом молния сверкнула, гром прогремел, и все тайные могилы, в которых убиенные захоронены были, в одночасье разверзлись. И восстали из них покойники, и стали хватать стрельцов и начальников, душить их и под землю утаскивать.