Я несколько раз пытался втянуть его в разговор. Дело в том, что ему не хотелось говорить, вернее, он просто не слышал меня – точно, ответив на мой вопрос, он опять уходил в свой глубокий тайник. Он был похож на человека, у которого все ощущения притуплены морфием. Мои слова, грохот старой машины, непрестанный шум дождя, – все это доносилось до него, как легкое жужжанье, как ничего не значащий голос внешнего мира, не властный пробиться сквозь раковину, в которой жил этот человек.

Как только мы двинулись, я спросил, сколько времени он пробыл в тоннеле.

– Не знаю, – ответил он. – Кажется, долго.

– Чего же вы стояли – прятались от дождя?

Он молчал. Я повторил свой вопрос, на этот раз громче. Он повернул ко мне голову. – Виноват, вы что-то сказали?

– Да, – ответил я. – Вы знаете, я ведь чуть было не задавил вас в тоннеле.

– Не-ет, – он произнес это слово протяжно, как и подобает уроженцам горных районов.

– Я вас окликнул – вы слышали?

– Не-ет. – Он помолчал. – Я, наверное, задумался.

– Наверно, – сказал я самому себе. – А вы что, плохо слышите?

– Не-ет, – ответил он и отвернулся, глядя прямо перед собой на дорогу.

Я решил продолжать свои расспросы. Мне не хотелось, чтобы он опять ушел в себя. Я хотел, чтобы он разговорился.

– Работу ищете?

– Да.

Он отвечал с видимым усилием. Дело не в том, что ему трудно было говорить, – мешало что-то другое – мешали мысли, отсутствие воли. Он будто не мог связать два мира – свой и мой. Но, отвечая мне, он говорил прямо и толково. Я терялся в догадках. Когда он сел в машину, мне было не по себе. Но теперь любопытство мое разгорелось, и я жалел этого человека.

– А специальность какая-нибудь у вас есть? – Я обрадовался, что можно заговорить на эту тему. Человек сразу становится понятнее, когда узнаешь его ремесло, да и разговор идет легче.