Эта улыбка потрясла меня. Не согрела, а потрясла, – я внутренне весь передернулся. Точно увидел ожившего мертвеца. Мне хотелось крикнуть: – Бедняга ты, бедняга!

Потом он заговорил со мной. Он все еще улыбался, и я видел его длинные лошадиные зубы, пожелтевшие от никотина.

– Вы ко мне очень добры, друг, я это ценю, – Пустяки, – пробормотал я.

Он все смотрел на меня. Я знал, что сейчас он заговорит о чем-то, и боялся этого.

– Я вас попрошу об одном одолжении. «– Пожалуйста, – сказал я.

Он говорил тихо. – У меня с собой есть письмо к жене, только пишу-то я неважно. Может, вы будете так добры – перепишите мне его набело?

– Что ж, – сказал я, – с удовольствием.

– Вы, наверно, писать мастер, – сказал он и улыбнулся. – Да.

Он расстегнул ворот своей синей рубашки. Под грубым шерстяным бельем у него было приколото письмо. Он дал его мне. Письмо было теплое, влажное, оно впитало в себя сырость промокшей одежды и кисловатый запах тела.

Я попросил у бармена бумаги. Он принес мне один листок. Вот это письмо. Я переписал его, не изменив в нем ни одного слова.

«Дорогая жена,

пишу я тебе письмо хотел я кое-что сказать перед уходом, да не сказал вот и пишу сейчас. Это неспроста что меня не принимают в шахту. Я тебе говорил что на руднике работы стало меньше. А это неверно.

Это у меня с тех пор как нашу шахту закрыли и я перешел на работу в тоннеле около моста в том месте, где русло реки повернули к горам. Десятник говорит тех кто работал в этом тоннеле принимать не будут.

Это у меня после того как мы закладывали буры в ту скалу. Там был кварц, а в нем много хрусталя. Все кто в тоннеле работали надышались щелкой хрустальной пылью.

И поэтому все мы заболели. Доктор мне справку дал. Болезнь называется силикозис. От нее легкие покрываются струпьями и дышать нельзя.