– Завтра отправимся по той же дороге. Ехать нам не более часа, а там наши пути расходятся.

Пожилой актер, не глядя на спутника, чуть поднимает брови и кивает опущенной головой, будто нехотя соглашается. У него вид шахматиста, который волей-неволей вынужден признать превосходство соперника.

– По крайности льщусь вновь увидеться с вами при более благополучных обстоятельствах.

– Буде на то воля фортуны.

Актер смотрит на собеседника долгим взглядом.

– Помилуйте, сэр, сейчас, когда все складывается нельзя лучше... Не вы ли сами на днях смеялись над суевериями? А теперь говорите так, словно вы с фортуной в разладе.

– Вера в случай – не суеверие, Лейси.

– Вера в то, что кость упадет так, а не иначе? Так ведь ее и перебросить недолго.

– Можно ли перейти Рубикон дважды?

– Но юная леди...

– Сейчас. Или никогда.

После недолгой паузы актер произносит:

– Осмелюсь заметить, сэр, вы смотрите на вещи чересчур мрачно. Вольно вам считать себя Ромео из пьесы, прикованным к колесу Фортуны. Все это суть не что иное, как измышления поэтов, ищущих поразить воображение публики. – Он умолкает и, не дождавшись ответа, продолжает:

– Что ж, предположим, ваша затея, как уже случалось, не возымеет успеха. Отчего бы тогда не попробовать еще раз, как и подобает всем истинно влюбленным? Вон и старая мудрость говорит о том же.

Молодой человек возвращается к столу, садится и вновь вперяет взгляд в пламя очага.

– А что, если это пьеса, где нет ни Ромео, ни Джульетты? Если у нее иной финал, беспросветный, словно мрак ночи? – Он поворачивается к собеседнику, глаза, смотрящие в упор, зажигаются вдруг решимостью и прямотой. – Что тогда, Лейси?