— Но ведь солдат должен уметь подчиняться, братец!

— Вот и хорошо. Подчиняться я умею. А просить — нет Домой я приезжаю только по разрешению.

— Ну и сколько же раз ты в этом году бывал дома?

— На рождество, на пасху. И вот сейчас, на троицу.

— А когда твоя сестричка умерла?

— Тогда не был.

— Почему же?

— Не знал.

— Как? Тебе даже не написали?

— Нет.

— Так от кого те ты узнал?

— Отец сказал, но только позднее, когда приезжал в Кешмарк проведать меня!

— Очень горевал отец? Грустное было у него лицо?

— Может быть.

— Как так? Разве ты не видел?

— Я ему в лицо не заглядывал.

— А тебе очень было жаль сестричку?

Дюри задумался. Мальчика воспитывали строго и приучали никогда не лгать.

— Не знал я ее, — решительно сказал он наконец.

— Но ведь ты же видел ее на рождество?

— Видел, да только…

— Ну вот, выходит, ты все же знаешь, какая она была из себя? Ну, постарайся вспомнить! — понуждал мальчика Пал Гёргей.

— А никакая.

— Ну, что ты говоришь! — прикрикнул на него дядя.

— Да ведь, дядя Пал, маленькие ребятишки — это вам не котята. Котят, тех по масти можно отличать друг от друга: один пестрый, другой черный, третий дымчатый. И девчонок я тоже только по цвету юбочек различаю.

— Какой же ты, право, осел, братец! Уж не хочешь ли ты сказать, что Борбала походила на Розалию? Но если так, откуда же твоя матушка знала, какая девочка — ее собственная?

— Ей-то легко! Она-то знала, какого цвета бант пришила каждой на чепчик.

Разумеется, Пала Гёргея совсем не удовлетворили наивные речи мальчика — только растревожили душу. На третий день Гёргей, поцеловав девочку, сладко спавшую в колыбельке и простившись с братом и невесткой, отправился на четверике серых лошадей в Гёргё.