Крестьянин решился.

— Ну, ладно, пойду за ней, зря вы гневаетесь, господин доктор.

Врач ушел, пригрозив на прощание:

— Смотрите у меня, со мной шутки плохи, если я рассержусь!

Оставшись наедине с матерью, крестьянин повернулся к ней и с покорным видом сказал:

— Пойду за Рапе, раз он вбил себе это в голову. Ты лежи и пальцем не шевели, покуда я не вернусь.

И тоже ушел.

Рапе, старуха гладильщица, была неизменной сиделкой при покойниках и умирающих не только в своей деревне, но и во всей округе. Зашив очередного клиента в простыню, из которой ему уже не суждено было выбраться, она снова бралась за утюг и начинала гладить белье для живых. Сморщенная, как прошлогоднее яблоко, и согнутая пополам, точно сломала себе поясницу, столько лет двигая взад и вперед утюгом по ткани, Рапе была зла, завистлива, скупа сверх всякой меры и отличалась каким-то чудовищным, бесстыжим пристрастием к предсмертным мукам. Она только и говорила, кто и как при ней умирал, рассказывала об этом с нескончаемыми подробностями, всегда одинаковыми, как охотники рассказывают о подстреленной ими дичи.

Когда к ней пришел Оноре, она собиралась полоскать косынки крестьянок и разводила в воде синьку.

— Добрый вечер! — сказал он. — Как здравствуете, тетушка Рапе?

— Да помаленечку, — повернула она к нему голову. — А вы как?

— Я-то ничего, а вот мамаша моя плохо.

— Ваша мамаша?

— Да, моя мамаша.

— Что ж с ней такое?

— Того и гляди, помрет.

Старуха вынула из воды руки, и голубоватые прозрачные капли скатывались с ее пальцев в лохань.

— Неужто и впрямь так плохо? — спросила она, внезапно загораясь интересом.

— Доктор сказал — до утра не протянет.

— Значит, плохо.

Оноре мялся: нельзя же вот так, без обиняков, заговорить с ней о деле. Но, ничего не придумав, он вдруг выпалил:

— Сколько вы с меня возьмете, чтобы сидеть с ней до кончины? Сами знаете, какой я богатей. Работницу, и то нанять не на что. Труды да хлопоты — они и доконали мамашу. Еще бы! Девяносто два года, а работала за десятерых. Теперь таких, как она, уже не выпекают!..