Но прежде, чем они узнали, где находятся, и прежде, чем застонало под ними десятое поле Джарвиса, и прежде, чем миссис Оуэн разглядела их плоть и кровь в большом шаре на своем столе, неожиданно опустилось утро; луга, окруженные дубами, стояли зеленее морских волн, когда в рассветных лучах наступило временное затишье, и потом они полегли под ветром, пришедшим с юго-запада; все птицы Уэльса собрались на древних сучьях, а с ферм, расположенных на невидимой стороне холма, слышался петушиный крик и блеянье овцы. Лес перед ними, кроваво мерцающий в центре, обжигал, как шпанские мухи; словно пучок полумертвых цветов и ветвей, торчащий из земли, тянулся он к вершинам холмов, а они кротко склонялись, прислушиваясь к цветам и поднимающимся ядам. Трава была тяжелой от росы, хотя каждая капля разбивалась об острые листья, трава покорно стлалась под ногами, это было женское смирение перед напором мужчины, лежащего в просыпающемся утеснике среди ребер холма, наполовину поросшего вереском, – эти контрастные пятна, золотые и зеленые, составленные из наклонных карьеров, пересекали богатое графство и общинные земли. И это было раннее утро, и весь мир был влажным, когда муж прорицательницы, нелепый, в бриджах с расстегнутой ширинкой и с большим зонтом, припасенным для дня отдохновения или шабаша, вышел из дома и перебрался через камни, чтобы встретить святых путников.

Когда он кланялся, борода его моталась из стороны в сторону. «Ваше святейшество», – обращался мистер Оуэн к каждому из шестерых. Они были разбиты и помяты, подошвы их башмаков волоклись по земле как черные, залепленные грязью крылья, и Шестеро отвечали весьма учтиво. Мистер Оуэн поклонился мисс Мевенви, и, увидев взметнувшуюся из незастегнутых штанов рубашку, она вспыхнула и сделала глубокий реверанс.

В небольшой гостиной, где миссис Оуэн предсказывала кровавое пришествие, Шестеро зябко сгрудились у огня, где пели свою песню два чайника. Старый, одетый в лохмотья мужчина приволок какую-то лохань.