Шуан, видимо плохо разбиравшийся в политике, гордо поднял голову.

— Послан богом и королем!

Он произнес эти слова с энергией, исчерпавшей его силы. Командир увидел, что трудно допрашивать умирающего человека, чье поведение обличало темный фанатизм, и, нахмурив брови, отвернулся от него. Два солдата — друзья тех часовых, которых Крадись-по-Земле так зверски уложил ударом кнута на обочине дороги, где они и погибли оба, — отступили на несколько шагов и прицелились в шуана; неподвижные глаза его не опустились перед наведенными на него ружьями; оба выстрелили в упор, и он упал. Но, когда солдаты подошли, чтобы снять с него одежду, он крикнул все еще звучным голосом:

— Да здравствует король!

— Ладно, ладно, мошенник! — сказал Сердцевед. — Ступай угощаться лепешками у доброй своей богородицы!.. Гляди, пожалуйста: думали, что он скапутился, а он кричит нам прямо под нос: «Да здравствует тиран!»

— Командир, вот и документ этого разбойника, — сказал Скороход.

— Ого-го! — воскликнул Сердцевед. — Идите-ка поглядите на этого божьего пехотинца. Какая у него роспись на брюхе!

Юло и несколько солдат обступили обнаженное тело шуана и заметили на груди у него синеватую татуировку — изображение пылающего сердца. То был условный знак посвящения в братство Сердца господня. Под этим изображением Юло разобрал слова: «Мари Ламбрекен» — должно быть, имя шуана.

— Ну, Сердцевед, видел? — сказал Скороход. — А вот сто декад будешь думать — не догадаешься, для чего нужна эта штука!

— Да разве я понимаю толк в папских мундирах! — ответил Сердцевед.

— Пехтура несчастная, когда же ты образуешься? — подхватил Скороход. — Как ты не понимаешь, что этому гусю лапчатому обещано воскресение из мертвых, вот он и разрисовал себе зоб, чтобы его опознали.

На эту шутку, не лишенную основания, невольно улыбнулся даже Юло, разделяя общее веселье. Тем временем Мерль похоронил убитых, а раненых товарищи с трудом разместили на двух телегах.