Юло сделал гримасу и, пожав плечами, ответил:

— Прежде чем садиться за похлебку, советую ее понюхать.

— Славный парень наш Мерль, веселый! — продолжал Жерар, заметив, что Мерль отстает для того, чтобы карета постепенно его догнала. — Единственный человек, который может пошутить над смертью товарища, и никто за это не обвинит его в бесчувственности.

— Настоящий французский солдат! — серьезно ответил Юло.

— Ого! Смотрите, подтягивает на плечи эполеты, чтобы видно было, что он капитан, — смеясь, воскликнул Жерар. — Как будто чин имеет большое значение в этих делах!

В экипаже, к которому старался приблизиться Мерль, действительно ехали две женщины: одна из них, видимо, была служанка, другая — ее госпожа.

— Такие женщины всегда орудуют вдвоем, — проворчал Юло.

То впереди, то позади кареты гарцевал на лошади сухопарый, невысокий человек; он, казалось, сопровождал этих привилегированных путешественниц, но никто не замечал, чтобы он обратился к ним хоть с одним словом. Это молчание — доказательство презрения или почтительности, — многочисленные баулы и картонки той женщины, которую Юло называл принцессой, — все вплоть до костюма ее кавалера еще больше раздражало Юло. Костюм незнакомца представлял точный сколок моды того времени, которая породила бесчисленные карикатуры на так называемых «невероятных». Вообразите себе человека, одетого во фрак, спереди столь короткий, что жилет выступал из-под него на пять-шесть дюймов, а сзади украшенный длинными фалдами, действительно напоминавшими «рыбий хвост», как их тогда именовали, пышный галстук описывал вокруг шеи столько оборотов, что голова, торчавшая из этого кисейного лабиринта, почти оправдывала гастрономическое сравнение капитана Мерля. Незнакомец носил панталоны в обтяжку и высокие «суворовские» сапоги. Огромная камея, белая, на голубом фоне, служила булавкой для галстука, из-за пояса свешивались параллельно друг другу две часовые цепочки; волосы локонами окаймляли щеки и, спускаясь на лоб, почти совсем закрывали его.