– Я не издеваюсь, Агота. У меня нет ни малейшей охоты.

– Тогда спорь по своему обыкновению. Отругай меня, как сопливую девчонку. Давай скорей покончим с этим!

– Я и не спорю с тобой.

Медсестра до сих пор молчала; шла рядом с Аготой, в ногу с нами, даже звук ее шагов сливался со звуком наших. Точно по схеме подруги. И сейчас она молчала, только как будто сделала какое-то движение. После паузы Агота прибавила другим тоном:

– Ты хотел сказать, что согласен на развод по обоюдной договоренности?

– Согласен, Агота.

– Я все оставляю: квартиру, мебель, дом в Зебеге-ни, – все. И, если хочешь, откажусь от детей. – Тут она наконец заплакала.

Но стоило мне невольно притронуться к ее плечу, как она отстранилась.

– Мы все мирно поделим, Агота. У нас есть еще время поговорить об этом. Скажи, что тебе надо, все тебе уступлю. Дети в нас уже не нуждаются, а если понадобится, мы – у тебя или у меня они будут – продолжим их воспитание. Не настраивая их – я против тебя, ты против меня.

Тон ее словно опять изменился:

– Знаешь, я много и долго думала о нашей совместной жизни.

– А я недолго, у меня не было для этого времени. Но много.

О скольком еще нам надо было переговорить, и, наверно, удалось бы, если бы рядом с Аготой не шагала эта благодетельница, завистливая злыдня, эта надоедливо злополучная судьба, эта медсестра, похожая на подругу, эта третья лишняя!

–. Согласись, наша совместная жизнь не была счастливой, содержательной. Я давно это поняла. Никогда не было в ней места моему человеческому достоинству. О неприятных мелочах я и не говорю, не хочется тебя попрекать.

Или все-таки эта третья не лишняя? Она заговорила:

– Агота, ты не права. Сейчас тебе так кажется. Было в вашей жизни, конечно, и хорошее, и не так мало, наверно, хорошего.