– Хотя каждый случай можно считать индивидуальным, столько в нем явных и латентных комбинаторных элементов, – заключил он.

За пять минут я собрался, запер комнату, отдал в швейцарской ключ. Мотор машины еще не остыл. Лайош только повернул ключ зажигания – и мы тронулись. Я видел, как в залитом солнцем парке останавливались гуляющие и смотрели нам вслед, и перед гостиницей, и на шоссе. Тем, кто нас приветствовал, Лайош кивал в ответ, машинально, с достоинством. Его слова, что болезнь не смертельна, что рано или поздно Агота безусловно поправится, отчасти меня успокоили. Но я не мог избавиться от ощущения, будто меня окатили ушатом холодной воды. Только что я был отдыхающим среди этих людей, которые гуляли, болтали, глядя нам вслед. И уже я не отдыхающий. Только что приехал на месяц, застал прекрасный морозный февраль и пока отсыпался; здесь мое лыжное снаряжение и несколько новых романов… А теперь? После этой психической травмы я словно не я. Теперь я муж больной женщины, спешу к ней, через полтора часа ее увижу. Полтора часа!.. Если шоссе не скользкое… Увижу Аготу и пойму больше, чем понял из этого наполовину успокоительного объяснения. Наполовину успокоительного? Вовсе не наполовину! Лайош – брат Аготы, кроме того, врач. А врачи всегда успокаивают. Верней, совсем не успокаивают!

– Скажи все-таки, это что-нибудь нервное?

На горе шоссе было еще обледеневшее, заснеженное, но середину добросовестно посыпали песком.

– Нервное… Собственно говоря, корреляция, где и нервы…

Ветер сдувал с деревьев снежную пыль. Лайош запустил дворник.

– Висцеральный… центральная и вегетативная нервные системы… функциональная недостаточность коры головного мозга… в сущности вторичное явление…

Мотор ревел, постукивал дворник; не поворачиваясь ко мне, Лайош смотрел на дорогу.

– Где она лежит? В каком отделении?

– У меня была свободная палата в ПСО.

ПСО – это психосоматическое отделение. Его называют также полузакрытым.