Больной музыкант машинально встал, и в ту же минуту стул его занял какой-то великан, под пальцами которого фортепьяно заходило ходуном.

— Вот этот играет! Все равно как целый оркестр! — воскликнул кто-то из посетителей.

— А хозяин молодчина, живо с тем разделался! — подхватил другой.

— В больнице ему место, а не здесь!

Такими словами общество распростилось с музыкантом, а он едва доплелся до каморки, где его дочь готовила уроки.

— Пойдем, Ванда, — сказал он. Взял со стола недопитую бутылку водки и сунул ее в карман.

Девочка удивленно подняла глаза.

— Ты больше не играешь, папа?

— Нет.

— А кто же это там играет?

— Другой, — тихо пояснил отец.

— А… — Ванда хотела еще что-то спросить, но осеклась.

Молча собрала она свои тетрадки и книги и вышла с отцом на улицу.

В кухню влетела кельнерша.

— Знаете, — сказала она поварам, — старик-то прогнал музыканта и взял нового!

— А за что он его прогнал? — спросил младший повар.

— За то, что играл плохо и гости пили все меньше.

— Дурак он! — буркнул старший повар своему помощнику. — Двадцать лет ресторан держит, а до сих пор не знает, что не в музыке тут дело: гость пьет много, когда пиво хорошее, а еще — когда повар понимающий. Если я в каждую порцию жаркого брошу щепотку красного перцу, так приди сюда хоть святой, все равно будет дуть пиво — конечно, если ему подадут хорошее, а не такую бурду, как у нас. Музыка тут — тьфу, плевка не стоит! Главное дело — перец!

Так опытный повар расценивал влияние музыки.

Тем временем пан Адам (ибо это был он) вернулся вместе с дочкой в комнатушку за Вислой. Сегодня лишился он последнего заработка. Но он был так утомлен, болен и одурманен водкой, что, не раздумывая об ожидавшей его участи, свалился на жесткое свое ложе и проспал до следующего дня.

Под вечер он вышел в город искать работу хотя бы в третьеразрядной пивной, но ничего не нашел.