— Естественно, ему далеко до тебя, — пробормотала Лизетта.

— Он что, умнее меня?

— Конечно, нет.

— Богат?

— Беден, как мышь.

— Так какого дьявола ты в нем нашла?

— Он молод, — улыбнулась Лизетта.

Сенатор опустил взор к тарелке. По щеке у него скатилась слеза и капнула в кофе. Лизетта посмотрела на сенатора с доброй улыбкой.

— Мой бедный друг, нельзя же иметь все, — сказала она.

— Знаю, что я немолод. Но мое положение, мое состояние, наконец, бодрость духа! Я думал, они могут заменить юность. Есть женщины, которым нравятся лишь люди в определенном возрасте. Я знаю знаменитых актрис, которые считают за честь быть подругой министра. Я слишком хорошо воспитан, чтобы упрекать тебя твоим происхождением, но как-никак ты все-таки только манекенщица, и я вытащил тебя из квартирки стоимостью всего две тысячи франков в год. Разве это не счастье для тебя?

— Если я дочь бедных, но честных родителей, почему мне нужно стесняться моего происхождения? Раз я скромно зарабатываю себе на жизнь, ты думаешь, что имеешь право укорять меня?

— Ты любишь этого мальчишку?

— Да.

— А меня?

— И тебя тоже. Я люблю вас обоих, но по-разному. Тебя я люблю за твое положение, за твой ум и знания, за то, что ты так добр и благороден, а его — за то, что у него такие большие глаза и вьющиеся волосы и он божественно танцует. Все это вполне естественно.

— Ты знаешь, что в моем положении я не могу водить тебя на танцульки, а что до волос, то, может быть, в моем возрасте у него их будет еще меньше, чем у меня.

— Может быть, — согласилась Лизетта, подумав при этом, что сейчас это едва ли имеет большое значение.

— А что скажет твоя тетушка, достойнейшая мадам Саладен, когда узнает, что ты натворила?

— Это не будет для нее сюрпризом.

— Ты хочешь сказать, что эта уважаемая женщина одобряет твое поведение? O tempora, o mores!* И давно это продолжается?