При этих словах Джейн почувствовала страшную слабость и покрылась испариной; она заметила бусинки пота и лихорадочный румянец на лице миссис Бьюдон. А та, прижав ко лбу ладонь, объяснила:

– У нас инфлюэнца.

– У меня тоже.

– Похоже, она всюду.

– Простите, но я не получила вашей телеграммы. Мне долго до вас добираться, и я рано вышла из дома…

– Нэнси, – послышался голос из глубины дома, – пусть мисс Оутс войдет.

Джейн, лишившуюся дара речи, впустили в небольшую прихожую; здесь на всем лежала печать запустения – дубовый ящик с письмами, приготовленными для отправки, эстампы на отсыревших обоях, тяжелый запах бульона. Джейн вошла в комнату и увидела Максимилиана; он стоял под связкой разноцветных шаров. В этой, темной, и в следующей, солнечной комнате с окнами во двор тихонько гудели две старые газовые печки. Максимилиан театрально развел руки, моля о прощении, – он казался распятым на столбе солнечного света.

– Что вы теперь обо мне думаете! – воскликнул он.

Солнце слепило глаза, и она стояла в совершенной растерянности. Наступило короткое молчание, Джейн возилась с папкой. Максимилиан снова заговорил:

– Как хорошо, что вы разминулись с телеграммой!

– Мне лучше уйти.

– Нет, не уходите. Ленч состоится. – Неуверенным, замедленным, как во сне, движением протянул руку, и горячие сухие пальцы Джейн ощутили его пылающее пожатье.

– Но вы нездоровы.

– Это не имеет значения, – нахмурившись, упрямо ответил он.

Они сели на диван; Джейн смотрела на Максимилиана, на его открытый лоб, очки, скрывающие тоскливый, но все же горящий взгляд, на нервные, суетливые движения непрестанно шарящих рук. Максимилиану было около пятидесяти; он казался разочарованным и усталым. Поредевшие мягкие волосы зачесаны назад, небольшие усы. Он улыбнулся и сказал с легким укором:

– Вы, верно, решили, что я переехал.

– Да, я так подумала, когда подошла к дому.