Старик позеленел. Его начала бить крупная, малярийная дрожь, судороги свели тело, голова запрыгала, как оторванный гриб.

— Вон отсюда! Вон! Чтобы вашего духа здесь не было! Слышите?! Вон!!

Мы стояли и смотрели на его истерику. Может, он антисемит?

— Вон! Вон! Вон!Вон!

В конце концов нам это надоело, и мы ушли. Скорее всего, он был просто больной.

Потом мы решили, что зря ушли без скандала. Надо было доебать старика. Или пожалеть его? Попрыгунчик!

Вена — это город, где живут стерилизованные морские свинки. Вообще, это город грызунов. У них у всех за щеками полно зерна — монет, драгоценных камешков, конфет, всякого дерьма. В домах тоже полно хуё-вых картин, подушечек, буфетов, пыли, стиральных машин. По телевизору постоянно хихикают пошлые рожи, как в Третьем Рейхе. Все добротные австрийские писатели — Музиль, Бернхардт, Бахман — ненавидели своих сограждан, как зачумлённых хомяков:

абсолютно справедливо.

Всё-таки мы решили вернуться к этому старику в ко-миксовый магазинчик. Посмотреть, повторится у него припадок или нет. Может, нам удастся доконать его. Поучить радикальной демократии!

Старик встретил нас за прилавком, как и в первый раз. Казалось, он нас не узнает. Возможно ли такое?

Мы снова направились к полке с порнокомиксами.

— Что вам тут надо?

На этот раз Пол Маккартни вышел из-за прилавка и стоял перед нами. На его губах вздувались и опадали желтоватые пузыри. Ёбнутый, да и только!

— Что надо!

— Вот, комиксы смотрим.

— А?! Нет! Нельзя! Вон! Отсюда! К чёрту! Пошли вон! Духу вашего! Не было! Вон отсюда!! Немедленно! Сейчас же! Слышите?! Вон!!

Надо отдать ему должное: его истерика была вполне в духе радикальной демократии. Только фашисткого толка, пердун старый.

Через минуту он бился уже на полу. Глаза вылезли из орбит, ширинка расстегнулась, шнурки развязались, ухо ходило ходуном.

— Вы!.. Слышите!.. Не... мед... лен... но! Вввон! Вдруг он затих, вытянулся. Это была агония, несомненно. Ни хуя себе!