Огромные ручищи Боба были сомкнуты в кольцо, чтобы удержать меня внутри, и я был зажат в тёмной впадине меж громадных потных титек Боба, неимоверно здоровенных — больше них разве что Господь Бог. Ты входишь в подвал церкви, мы каждый вечер встречаемся: это Арт, это Пол, это Боб; большие плечи Боба наводили меня на мысли о линии горизонта. Жирные светлые волосы Боба были тем, что подразумевает крем для волос, когда называет себя «скульптурным муссом» — такие же жирные, светлые и, частично, — такие же прямые.

Его руки обхватили меня, а ладонь Боба прижала мою голову к новым титькам, которые выросли из его бочкообразной грудной клетки.

— Всё будет хорошо, — говорит Боб. — Поплачь.

От коленей до макушки я чувствую запах химических реакций, запах сгорающих в чреве Боба еды и кислорода.

— Может, у них ранняя стадия, — говорит Боб. — Возможно, это всего лишь семинома. С семиномой у тебя почти стопроцентные шансы выжить.

Плечи Боба неожиданно складываются в одну длинную линию, — он вздыхает; а затем кап, кап, кап и всхлипывает. Вздох, поднимающий плечи. Кап, кап, кап.

Я прихожу сюда каждую неделю уже два года, и каждую неделю Боб обхватывает меня своими ручищами, и я плачу.

— Поплачь, — говорит Боб, вздыхает и всхлип…всхлип…всхлипывает. — Давай, поплачь.

Большое влажное лицо опускается на мою макушку, и я теряюсь внутри. И тогда я рыдаю. Плач здесь, в удушливой темноте, будучи замкнутым в ком-то ещё, когда ты видишь, что всё, что ты можешь предпринять, превратится в мусор.

Всё, чем ты когда-либо гордился, будет откинуто.

И я затерялся внутри.

Это всё равно, что проспать почти неделю кряду.

Вот как я встретил Марлу Сингер.