Он собирался добавить еще что-то мудрое, но тут за их спинами послышался жуткий рев. Оглянувшись, они увидели: это орет дядя Федя.

– Ну, Граф, держись. Ща нам вломят по полной, – обреченно констатировал Никифор.

Федор Николаевич повел себя весьма эмоционально. Вопреки обычному своему немногословию, он произнес длинную, цветистую и пылкую речь, то и дело прибегая к весьма сильным эпитетам. Ребята выслушали его молча. Отчасти от сознания своей вины, а отчасти руководствуясь инстинктом самосохранения. Дядя их молчаливой скромности не оценил и взбесился еще сильнее.

– Прихожу, смотрю: ни вас, ни лодки! – прорычал он. – Ношусь по берегу. Куда девались? Никто не видел. В голову лезет самое худшее! А мать у тебя, обалдуя, больная. Что я ей скажу? Как в глаза посмотрю? Ведь забрал под свою ответственность! Куда вас, двоих мудрецов, унесло? Вам что было велено? Рыбу ловить. А вы куда дунули?

Вопрос был не риторический. Федор Николаевич решительно настроился выяснить географию их маршрута.

– Рыба плохо клевала. Мы замерзли. Решили сплавать и навестить Косачевых, – ковыряя ботинком раскисшую землю, прохныкал племянник.

– Каких, к куриным чертям, Косачевых? – взревел дядя Федя. – Они еще осенью съехали!

– Мне-то откуда об этом знать? – оправдывался Никифор.

– Не знал он! – потряс у него перед носом огромнейшим кулаком дядя Федя. – Я ж вам писал!

– Ну, наверное, мать то письмо мне прочесть не дала.

– Допустим, – чуть-чуть поутих Федор Николаевич. – Понесло вас на тот берег. Доплыли. Увидели, что никого нет. Где вас потом столько времени носило?

– В гостях у внучки Потылихи, – выдавил из себя Никифор.

Дядя на него вытаращился:

– У кого, у кого?

– У внучки Потылихи, – повторил он.

– Нет у нее никакой внучки, – вновь угрожающе сжал кулак дядя. – Еще раз соврешь, пеняй на себя. Не терплю, когда мне свистят.

Тут уж Никифор исполнился праведным гневом: