Корреспондент:

– Мсъе Сартр, разрешите…

Сартр (горько):

– Пришел в жопу пьяный, все выжрал…

(Протягивая бутылку корреспонденту)

– … на! пол-бутылки выжрал – так допивай уж всю до дна, коли так!…

Юрий Сенкевич:

– На этом разрешите попрощаться с вами, дорогие товарищи… И т.д.

Разумеется, я шучу. Ничего такого на самом деле не показывают. На самом деле на экране телевизора хорошо упитанный мужчина на фоне группы рабочих. Упитанный мужчина объясняет корреспонденту:

– Будут выполнены!

Голоса рабочих:

– Верно! Выполним!

Упитанный мужчина:

– Но главное для нас на производстве – помнить, что каждый человек – это лишность.

Рабочие (повесив головушку):

– Верно. Лишность…

Совершенно очевидно, что рабочие, как, вероятно и упитанный мужчина, произносят слово «личность» от слова «лишний».

Валера переключает телевизор на другую программу.

– Не оставляйте надежды, маэстро, не убирайте ладоней со лба!

Допев, Окуджава молча сидит, улыбаясь!

– У меня вопрос! – звучит в зале; Окуджава, щурясь, ищет по залу говорящего.

– Да здесь, здесь! – раздраженно говорит женский голос, – сектор пять!

Окуджава не может отыскать даже сектор пять и публика начинает хихикать над его непонятливостью. Наконец находит.

– Булат Жалвович, – говорит девица штурмового вида лет пятнадцати, одетая тысячи на три, как почти все в зале, – я хочу спросить: почему вы не поёте острых песен?

Окуджава искренне веселится.

– Это каких-же острых?

– Ну, например, как у Боярского.

– Не знал, что Боярский поёт… острые песни.

– Спасибо, Булат Окуджава, а почему вы не пишете песен про любовь?

– Вы знаете, я уже стар… но я пишу только про любовь!

Ведущий смеется, приглашая этим посмеяться и всю молодежь.

– У меня вопрос, сектор восемнадцать!

Снова канитель с поисками спрашивающего. Им оказывается юноша, весь в цепях, в браслетах с шипами, парик из конских волос, охвачен ошейником.