У покинутой лодки не осталось даже имени. На корме и на бортах не было ни одной надписи, ни одного знака или номера, как полагается по морским законам. Неведомое судно умирало среди других парусников, с гордостью носивших свои прославленные имена, – так погибают иные люди, упорно, до самой смерти, оберегающие тайну своей жизни.

Но в действительности все было иначе. Люди в Торресалинас отлично знали лодку, и если кому приходило в голову завести о ней разговор, все кругом, лукаво подмигивая, усмехались, точно вспоминали при этом необыкновенно забавный случай.

Однажды утром, когда морские волны сверкали и переливались под солнцем, точно темная лазурь ночного неба, затканная мириадами звезд, старый рыбак, усевшись в тени покинутой лодки, поведал мне ее историю.

– Этот парусник, – начал он, любовно похлопывая по рассохшемуся, полузасыпанному песком остову, – был самым дерзким и отважным судном на побережье между Аликанте и Картахеной. Пресвятая дева! Кучи денег загребал этот удалой смельчак! Из трюма его рекой текли монеты. Десятка два рейсов – никак не меньше – сделал "Забияка" от Орана и обратно, и всякий раз брюхо его было до отказа набито тюками.

"Забияка"! Меня поразило это странное, редко встречающееся название.

– Так ведь это его прозвище, кабальеро, – заметил рыбак. – Здесь у нас любят давать клички и людям и лодкам. Священник – на то он и ученый – может по всем правилам окрестить человека, но настоящее имя даст ему только народ. Меня, к примеру, назвали при крещении Фелипе, но если вам вздумается вдруг разыскивать меня, спросите лучше, где живет Кастелар, – такое уж прозвище я получил от людей за то, что люблю поболтать о приезжими, да и в таверне вы, кроме меня, не найдете ни одного грамотного, чтобы газету вслух почитал. Вон того паренька, что несет корзину с рыбой, прозвали Чиспас, а хозяина его – Кано; и так мы окрестили каждого.