Самой трудной порой было начало лета, когда новый урожай не вырос, а старый подходил к концу. И вот в такое постное время старухе захотелось скоромного. Сперва она молвила тихо:

- Мясца бы... давно не едали.

Старик будто и не слыхал. Тогда старуха молвила погромче:

- Распромыслил бы как-нибудь.

- Где-ка? - сердито отозвался старик.

И оба замолчали, оба понимали, что зарезать баранчика али курочку нельзя: баранчик для них шерстку растит, а курочки яйца несут.

Помолчав, старуха сказала:

- Тебе лучше знать, где оно - мясо - водится. Ты - добытчик, а я только куфарка. Ты, случалось, хорошо добывал, а теперь разленился. Аес-от рядом. Пойди убей какую-нибудь зверюгу аль пичугу.

И верно, лес стоял круг всей избушонки, одна березка забралась даже во двор и склонилась над самым крылечком.

Вечером старуха прикинулась больной и всю ночь донимала старика:

- Хочу мяса, хоть кусочек бы с наперсточек. Ох, умру без мясца, ох, ох!..

И наконец добилась - утром старик начал собираться на охоту. Обул новые лапти, надел испытанный во всех трудах старый зипун, подпоясался веревкой, сунул за нее топор, взгромоздил на плечо ружье суворовского кремневого фасону.

А старуха тем временем наставляла его:

- Голубя встретишь - не секи: грешно, божья птица. Соловья, скворца тоже не секи: птицы певчие. Зайца не трожь: жалко, зверек маленький, безобидный, все равно что дитеночек.

- Кого же сечь мне? - всполошился старик.

- Кабана, картофельного вредителя. Медведя, скотского ненавистника.

Тут она замолкла. Старик перекрестился в святой угол и ушел. Старуха проводила его глазами до околицы, затем крепко уселась возле своего окошка и стала переговариваться с теми, кто проходил мимо. Когда у нее не было своих дел, она любила заниматься чужими.

Первую половину дня старику не счастливило: птицы встречались только запретные - соловьи, голуби, а звери только совсем поганые - крысы, мыши, жабы.