– Послушай, – сказал он этой незнакомой, красивой, чужой женщине, пока ещё его жене. – Ты и вправду хочешь, чтобы мы остались друзьями?

Он постарался сохранить легкость в тоне и благожелательность в лице, бездна была рядом и была готова разорвать его маску.

– Да, – растянулись её губы и сладкий рот.

Она ещё ни о чем не догадывалась, и её удивление было неподдельным. Её радости по пустякам, самозабвение, с каким она облизывала мороженое или пила газированную воду. И жестокость, с какой она дергала изгаженный целлофан из-под тела своей матери, когда та умирала от рака. Он вспомнил язву и белый гной вместо груди, ясные светящиеся глаза её матери, голое, иссохшее, испачканное какашками тело и рыдания этой красавицы в желтых резиновых перчатках: «Когда?! Когда же ты наконец умрешь?!» Все это и ещё её пизда, красивая пизда, которую он так любил рассматривать, словно это было произведение искусства, а не природы, любил целовать, словно это был поцелуй в уста, каждый раз – первый, невинный, когда словно бы узнаешь, какая мечта, какая душа, чтобы потом, позднее, в постели, познать, что за тело и в чем его наслаждение, страдание, стыд, освобождение… Ты закуриваешь сигарету, ты спрашиваешь: зачем? Кассета King Crimson и эмаль сигаретного дыма, разметанная постель, сползшее на пол одеяло и освобожденная тобой женщина, благодарность её молчания…

А что он еще мог сказать её матери? Он глотал слезы и говорил ей, что Бог есть, и написал карандашом на листке из школьной тетрадки слова «Отче наш», чтобы ее мать перед смертью повторяла. Он приносил ее матери сок и тонкие кусочки рыбы, которыми больная только иногда давилась, и что было единственной пищей, которую она все же проглатывала.

Ее мать (его теща) говорила, что он хороший, добрый и что, когда она умрет, чтобы он обязательно бросил ее дочь, потому что ее дочь сука и гадина. А он… он любил. Нет, не только пизду, но и все это, чудовищное и трогательное, отвратительное и прекрасное, что создал Бог и что бросил ему, назначил в жизнь.