— Где угодно, — ответил я твердо.

— И с кем?

— С кем угодно, — ответил я.

— Вот именно. — Она улыбнулась и погладила кошку. Кошка потерлась о распухшие в суставах пальцы и замурлыкала. — Эта кошка теперь мой единственный друг, — сказала миссис Хеллер. — Моя детка.

— А та женщина — ваша дочь? — спросил я.

— Какая женщина?

— Которая меня впустила.

— Нет, — ответила миссис Хеллер. — Она моя домработница. У меня нет детей. Их забрали. Обоих. Они были твоего возраста. Их убили. А ты смеялся. Ты злой. Злой мальчик. — Она заплакала.

Я стоял и смотрел.

Дверь открылась, вошла женщина в резиновых перчатках.

— Ну вот, опять, — сказала она. Шагнула к миссис Хеллер и вытерла ей слезы. — Почему бы вам, черт возьми, не сделать передышку?

— Мне надо рассказать… — начала миссис Хеллер.

— Мы все это уже слышали. Теперь отдыхайте.

Женщина в резиновых перчатках вывела меня из комнаты. Кошка вышла с нами.

— Я принес цветы, — сказал я.

— Я их возьму, — сказала женщина.

— Я извинился перед ней.

— Ее это не интересует. Эти ее истории — они у меня уже в печенках. Ну какой в этом смысл? Без конца прокручивать одно и то же. Никто и не хочет слушать. — Она открыла входную дверь. Кошка выбежала на лестницу. — Чертова тварь. Наверняка у нее блохи.

— Ее детей убили, — сказал я.

— Знаю, — ответила женщина, — но это уж не моя вина.

Я сижу в гостиной. Лиз по-прежнему в спальне. Я слышу, как она плачет. На полке рядом со мной — фотография. Мы снялись в тот самый день, когда въехали в эту квартиру. Мы сидим на деревянных ящиках и держимся за руки. Волосы у Лиз были тогда длиннее, и она носила очки, а не контактные линзы. И она чуть располнела.