– Да он-то не молчал, – презрительно усмехнулся бригадир, – он все ходил за мной да агитировал. В чем дело, Иван Семенович, может, мы вам чем можем помочь? Так он мне надоел со своим сочувствием. Я однажды ему отрезал: «Отвяжись, говорю, худая жизнь, и без тебя тошно». («Ничего подобного, ничего подобного никогда не было!» – быстро подумал Корнилов.)

И вдруг тут в разговор вмешался женский голос.

– Вот вы всегда так, никому не верите. Человек в самом деле вам сочувствовал, хотел помочь, а вы...

Что-то скрипнуло – пол или табуретка.

– У меня этих самых помощничков знаешь сколько развелось? – сказал Потапов с веселым ожесточением. – Вот и ты мне помогаешь. Денно и нощно помогаешь. Как зальешься на сеновал с книжечкой...

– Ну, нашел что сказать, – засмеялся Зыбин. – Она на сеновале как раз и работает. Вот станет великой актрисой, тогда узнаешь...

– Хм! – недобро засмеялся и заворочался Потапов. – Я и так уж все про нее знаю – что было, что есть, что будет. А тот что, все спит? Буди, буди, второй раз кипятить не будем. Ты что? Его с собой захватишь?

– Ну куда же, – отмахнулся Зыбин. – Ведь опять его растрясет дорогой, пусть уж спит.

«Э, какой ты хитренький, раньше меня хочешь с Полиной увидеться. Нет, не проходит», – подумал Корнилов. Он кашлянул, чертыхнулся, откинул крючок и предстал перед ними. Мятый, всклокоченный, с больной головой, но, кажется, абсолютно трезвый. Предстал и увидел: стол накрыт, самовар блестит. Зыбин, как обычно, вышагивает по комнате, Потапов сидит у окна на табуретке, а Даша у стола перетирает чашки.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал громко Корнилов. – Ух, и зверский же рассол у тебя, Иван Семенович, как хватил, сразу полегчало. Лег и заснул.

– Рассол у нас мировой, – благодушно согласился Потапов. – Хозяйка его специально держит для таких случаев. Дарья, да брось ты это дело, налей ему чай, да покрепче, покрепче. Одну черноту лей. Это ему сейчас первое дело.