Стук в дверь. Холодный пот, мгновенно выступивший на лбу.

– Кто там? Глаша? Ты?

– Я, Александр Ильич.

– Так чего же ты там за дверью-то? Заходи.

– А можно? Мне бы прибраться...

– Вы меня не любите? Не любите?

Юбки на полу, сколько же на них, этих бабах, юбок-то?.. И сама-то распаренная, красная, словно из бани – баба и баба. Никакого желания.

– Сашенька... Вы меня любите? Амазонка. Волга. Амазонка сводит с ума. Я не бывал на Амазонке. Я буду там! Розенбаум с Макаревичем уже съездили, а я что – хуже? Нет, я тоже проплыву по Амазонке. Еще один раз попробовать дойти до конца.

– Глашенька, – успокаивая и уговаривая себя, себя, только себя, – Глашенька, я люблю тебя, я хочу тебя, я...

Не получается.

– Глашенька...

«Mais que faire, – думал Cаша. – Que faire? Moi, je ne puis pas s’opposer tout а fait. C’est d’absurde, mais j’aime cette paysanne...»

Глаша тихо запищала.

Саша почувствовал, как его обуревает тоска.

«Пошла бы ты, – подумал Александр Ильич. – Пошла бы ты куда подальше».

Морда красная. А тело – тело, которое казалось прежде божественным, тело – убогое, непропорциональное, грубое бабское тело. Некрасивое.

Юбки на полу, штанишки какие-то, еще причиндалы разные...

«Господи, как нехорошо с вами, с женщинами, – подумал Александр Ильич. – И кайфу-то – на три минуты, а предыстория – ну, просто Шекспир».

– Люблю я вас, Александр Ильич, – тихо сказала Глаша, умудрившись сказать по-своему, по-волжски, – «Лублу».

«Какая же ты дура, – подумал Саша. – Провинциальная дура и все...»

– Лублу я вас, Александр... Только маменьке вашей не говорите...

«Лублу»... Цаца, тоже мне...»

– Не скажу, – кивнул Александр. – Не скажу. Честное дворянское.