Главный гавкнул в телефон: давай. Сгорим ведь, сказали ему. А мы уже горим, ответил главный. Синим пламенем. Выбора нет – панк или пропалк.

– Слушай, – усмехнулся Григорьев, – а у меня шрам на пальце, между прочим, до сих пор – во, смотри. Помнишь, обожглись с тобой?

– Это сильно, – сказал Илья. – Только помнишь ты, сколько там ребят-то полегло, да не с такими ожогами, а с реальными? А?

– Ты что, меня совсем за гада держишь? – заметил Григорьев помрачнев. Лицо у него раскраснелось – то ли от выпитой водки, то ли от гнева. – Ты что, Илья, забыл, как мы с тобой...

– Ничего я не забыл. Брось, Володя, извини, если ляпнул по пьяни что-то не то. Бывает... Сам знаешь.

– Илья... – Григорьев взял дрожащей рукой стопку. – Илья... Мы с тобой... Мы с тобой столько, мать его так, прошли, что нам нечего друг перед другом ломаться, да? Слушай, Илья... Я вот что думаю. Дети у тебя. Сыновья. Отличные парни. И у меня могли бы быть.

А ведь нету. Нету – хватанул я тогда рентген, ты же этой истории даже не знаешь, ты же демобилизовался уже. А я пахал. Служил, понимаешь. И не жалею. Из глаз Григорьева закапали слезы.

– Да, не жалею. Потому что честно служил. Но, Илья... Ты прости меня за то, что плачу я... Знаешь, как об этом вспомню, глаза сами работать начинают. Я же Рафинаду звонил тогда. У меня трубка была – прямая, с самим Рафинадом. Я же, Илья, крутым тогда уже стал. Большим. Настоящим. Так мне казалось. Рафинад мне сказал – никаких проблем, на Землю Санникова лети, увидишь такое, чего никогда не видел. Слетал. Посмотрел. Увидел. Теперь – все. До свиданья, девушки. Так что... – Григорьев потащил из кармана носовой платок. Уткнулся в него лицом. – Так что, Илья, гарнитур забирай и не парься. Мне он на хрен не нужен. У меня, ты же знаешь, все заработало, бабки льются, дом новый буду покупать... А на хрена?..