— Не ожидай от меня того, чего я не могу тебе дать, Крисси. Ты тут не при чем. Все дело во мне. Я не могу быть связан серьезными отношениями. Я никогда не смогу стать тем, кем ты хочешь меня видеть. Я могу быть другом. Мы можем трахаться. Но не проси меня дать тебе нечто большее. Я не могу.

— Кто-то, должно быть, причинил тебе действительно сильную боль, — сказала она, покачивая головой, выдыхая гашишный дым над столом.

Она пыталась превратить свое чувство обиды в жалость ко мне, и у нее это плохо получалось.

Я помню наш разговор в кафе так хорошо потому, что он произвел на нее совершенно противоположный эффект, нежели я рассчитывал. Ее стало тянуть ко мне еще сильнее; как будто я бросил ей новый вызов.

Такова была правда, но, возможно, далеко не вся. Я не мог жить с Крисси. Никогда нельзя возбудить в себе чувство там, где его нет. Но наступило время перемен. Я ощутил себя физически и ментально сильнее, почувствовал готовность раскрыться, готовность содрать с себя непрошибаемую скорлупу замкнутости. Оставалось только найти подходящего человека.

Я получил работу портье-то-портье-се в маленьком отеле в Дамраке. Долгие рабочие часы тянулись без всякого общения и я проводил его за чтением или просмотром телепрограмм, осторожно шикая на молодого пьяницу или обкуренных гостей, бродивших по отелю в любое время дня и ночи. Днем же я начал посещать уроки голландского.

К облегчению Рэба/Робби я съехал с его квартиры и поселился в комнате в красивом домике, почти примыкающем к узенькому каналу Йордаан. Домик был новым, недавно полностью перестроенным по причине того, что предыдущее здание обвалилось и съехало в рыхлый песок Амстердамской почвы, но, несмотря на новизну, он был построен в том же традиционном стиле, что и его соседи. И плата была на удивление по карману.