- Дивчина, ти чула, шо я казав?

Это говорит второй могильщик. Он одноногий. В своей черной куртке, с подколотой штаниной он скачет вокруг могилы, подпираясь лопатой. При этом он удивительно похож на грача, слетевшего на пашню.

- Чула чи ни? - повторяет он. Ему не терпится поскорее распить обещанную поллитровку.

- Что? Ах да. Вот вам.

Девчонка торопливо выхватывает из-за пазухи бутылку вишневки. Заветную бутылку, которую мама-Дуся берегла сперва к возвращению Сергея Даниловича, а потом, когда забрали Даню, к возвращению обоих. "Победная наливка" - шутя называла она ее, потому что вернуться муж и сын должны были, конечно, только с победой.

- Э, сладкая... Нам бы погорше чего! - ворчат могильщики, однако наливку берут.

Одноногий осуждающе поглядывает на девчонку:

- Якась дивчина. А ни слезинки. Як той камень. Ридна маты вмерла, а вона не плаче нияк.

- Вовсе она Гайдам не родная, - равнодушно возражает второй. - Зря ты, Големба, на нее вскинулся. Люди балакали, будто был у учителя дружок смолоду. Тот дружок не то помер, не то заарестовали его, и жинку его тоже. Ну, учитель и взял к себе сироту. У него-то с учительшей один сынок был. Данилкой звали. Учительша, царство ей небесное, земля пухом, хорошая была жинка. Меж родным сынком и этой приблудной дивчиной все, бывалоче, поровну делила. Была ей за родную мать...

- Ну, а я шо тоби кажу?! - азартно перебивает его одноногий. - Я кажу: камьянна душа вона!

И он ковыляет к воротам, даже не оглянувшись на девчонку.

Второй минуту мнется, потом притрагивается к картузу:

- Ну, счастливо оставаться, - и торопливо следует за Голембой.