Заседание было сейчас же прервано.

Известие разнеслось по всему городу. Все взволновалось. Женщины плакали; в маленьком местечке точно разорвалась бомба. Консул обанкротился, — кто же в таком случае твёрдо стоит на ногах? Он был выше всех, он был осью жизни всего города. Пожалуй, иногда он бывал горд и своенравен, но только один Бог мог бы противостоять ему. И вот, наконец, Бог восстал против него и уготовил ему окончательное падение. И скоро стало ясно, что очень многих увлечёт он с собой в своём падении.

Разгром был страшный. Умолк даже единственный в городе звук стучащих молотков на верфи. Купец Берг поспешил устроить новую небольшую верфь на акционерных началах, но молоты уже не танцевали так ретиво, — нет, это уже не был прежний звук.

Всё было парализовано. Консул, его дом и его дела были жизнью, цветом и красой всего городка, и было тяжело видеть, как теперь этот же консул останавливается на улице, вынимает свой кошелёк банкрота и даёт нищему мелочь, серебряную монету. Здесь чувствовалась подлинная драма и ирония над самим собой.

Но раз всё нарушилось, то ведь несчастье могло случиться и с юной Эльзой? Ведь она не более других застрахована от банкротства. Раз все дела оказываются столь неверными, то отчего бы ей не выйти за Йенсена, что у Берга, хотя Йенсен и гораздо ниже её по общественному положению? Было очень тяжело смотреть, как неохотно и без всякой радости, но гордым шагом, шла она к алтарю.

Коротко говоря, в городе не осталось ничего кроме церкви, что не подверглось бы сильному потрясению. И жена капитана Андерсена по-прежнему подметала улицу шлейфом своего старомодного платья: у неё ещё было достаточно средств, чтобы позволить себе это.

И Теннес Олай всё полнел понемножку, но сохранял свою прежнюю скромную манеру в обращении и так и не открыл никакой торговли.

Теперь главным матадором стал купец Берг.