— Не пойти ли нам в кино? В клубе сегодня детский сеанс, — и тянет меня к забору, перелезать.

Тут нас с ним и ловили, на заборе. Курицу ему, в конце концов, приходилось резать. Ослушаться Наталью было невозможно, если она хотела чего-то от тебя добиться. Но до чего же ему было это тяжело. Я проливала слезы каждый раз над дергавшейся в его руках хохлаткой, когда он сам чернее ночи нес ее в сарай, чтоб я не видела, потом отказывалась есть ее в супе, а меня не выпускали из-за стола, пока все не съем. Наталья, бабка моя, была не сентиментальна. В ее душе не было места жалости к несчастным курам, уткам, поросятам. Программа, вложенная кем-то в Наталью, всегда была направлена на что-нибудь одно. Сначала — на то, чтобы ей, барышне, соединиться с молодым сапожником, а после много лет — на поддержание жизни своей семьи, более-менее сносной жизни, как она ее понимала.

И ее стремление соединиться с Николаем в конечном счете тоже оказалось направлено на сохранение жизни — ее и сестер. Натаха отдавала себе отчет, что своими отлучками из дома на защиту рабоче-крестьянской власти Николай в конечном счете защищает ее и всех девчонок от отправки в ледяную пустыню. Так же как Яков защитил их когда-то собственной смертью.

Николай появлялся в доме, как сам не свой, он был теперь перечеркнут ремнем наискосок, и она первым делом подавала ему умыться и вымыть ноги и не гадала, скоро ли он снова исчезнет надолго, и куда пойдет — то ли людей рубать, то ли семью позорить. Он мало того, что был храбрым бойцом, еще был артистом. А актерское ремесло, как полагали в местечке, не подходило женатому человеку. Да что ему до того, как считалось в старые времена? Из боевых друзей у них подобралось что-то вроде ВИА — вокально-инструментального ансамбля. Был у них там инструмент — балалайка. На балалайке играл Николай, он давно играл. Может быть, именно музыкой он и обратил внимание на себя помещичьей дочки — да впрочем, она не помнила, чем он ее так задел. Николай таскал с собой балалайку. Прибывая в какое-то новое место, комсомольцы созывали всех на концерт — попробуй-ка, откажись! И, выстроившись у какой-нибудь стены, в избе или на улице, как для расстрела, ребята тянули под балалайку заунывными голосами: