Итак, мой друг Квиллэн снимал в Гринвич-Виллидж на два вечера в неделю темную комнатку и наслаждался возможностью проводить их в тишине этой мышиной норы или ходить по тускло освещенным улицам со своей доброй, домашней, уютно-немой, коренастой вовсе не женой, как я сразу же предположил, а любовницей!

Я перевел взгляд с Квиллэна на его пухлую подругу – она поглядывала из окна – и с какой-то необыкновенной теплотой пожал ему руку. "Матушка" – вот слово, которое ей подходит, подумал я. Последний раз я видел их в закусочной: они молча сидели, жевали бутерброды с копченым окороком и обменивались нежными взглядами. Квиллэн тоже, если вдуматься, испытывал высшее из блаженств.

Поезд зарычал, засвистел и замедлил ход. Оба пассажира встали и удивленно посмотрели друг на друга. А затем в один голос спросили:

– Так вы сейчас сходите?

И, улыбнувшись, кивнули друг другу.

В молчании они прошли в конец вагона. В прохладной декабрьской ночи поезд остановился. Оба вышли и обменялись рукопожатием.

– Что ж, передайте от меня привет мистеру Смиту.

– А вы от меня – мистеру Квиллэну.

И вдруг с разных сторон станции прозвучали два гудка. Оба сначала посмотрели налево – там в машине сидела красивая женщина. Затем направо – там в автомобиле тоже сидела красивая женщина.

А потом расстались, оглядываясь друг на друга, как два школьника: каждый украдкой посматривал, как другой садился в машину.

"Интересно, – подумал старший, – неужели эта женщина и есть…"

"Интересно, – подумал младший, – неужели эта дама в машине та самая…"

Но оба уже отъезжали. Дверцы хлопнули одновременно, словно прозвучал выстрел стартового пистолета. Машины тронулись. Платформа опустела. А поскольку дело было в морозном декабре, скоро белой пеленой повалил снег.