Мамаша: – Пойдем до папы, скинем ношу. (Сваливает узел на стол).

Толстяк (нетерпеливо): – В чем дело, мамаша, разве ты не видишь, что мы заняты тут с Теддпиллом, а ты вваливаешься, вся из себя такая черная и шумная? И убери это барахло с моего стола.

Мамаша: – О'кэй, КИМУ САХИБ БВАНА МАССА…(она берет узел и съедает его). Ням-ням-ням, такая вкусная.

Толстяк: – Все равно… Что там было, мамаша?

Мамаша: – То была твоенная маленькая дочь от твойной второй жены, КИМУ САХИБ…

Толстяк (покраснев): – Но ведь я не женат, мамаша.

Мамаша (всплеснув руками, в ужасе): – О Господь, значит, я только что съела ублюдка!

Она носится по комнате, крестится и напевает другую песенку. Замухрышка поднимается, решительно напяливает свою кепку и идет к двери. На пороге он оборачивается и, как в кино, грозит кулаком:

– Выкинь эту грязную бабу вон с фабрики, иначе когда мои парни проведают, будет такая забастовка, какая тебе, буржую жирному, и не снилась! Даю хороший совет даром, ты, старый потаскун!

Замухрышка уходит. На сцене Толстяк, Мамаша и четырнадцать маленьких еврейских детей поют хором нечто вроде гимна.

К О Н Е Ц

Осип Сокрович

В маленькой портовой пивнушке в Бристоу оборванная шайка оборванцев выпивает и развеселяется (перед отплытием в дальние моря на поиски огромного Сокровича на неизвестном островке далеко в океане).

«Отставить треп, оболтусы соленые», – произнес,входя, Большой Джон Слюньвер. Костыляя, он направился к компании старых мыляков, которые измылили много морей.

«Скажи, Большой Джон, а где же напугай, который обычно сидел на твоем плече?» – спросил, приглядевшись, Слепой Жид.

«Не твоего ума дело», – пробурчал Большой Джон. – «Кстати, а где твоя белая трость?»

«Лопни мои глаза, если я знаю, Большой Джон! Да и откудова мне знать, ведь я ни фига не вижу».

Тут вдруг появился малютка Джек Хоукинс, который подкрался незаметно, прикрываясь сумкой на голове.