Он спустился вниз раздавленный и оближенный, ощущая непомерный гнус, который лег на его клячи – даже женино потряпанное лицо не засветило обычную улыбку в голове Франка, который, как помните, был малый не промух. Жена его, бывшая каролица красоты, созерцала его со странным, но самодовольным видом.

«Что это бложет тебя, Франк?» – спросила она, растягивая свое морщинистое, как червослив, лицо. «Ты выглядишь презренно, даже, пожалуй, неприлично,» – добавила она.

«Это-то ничего, но вот я прибавил на целых двенадцать дюймов больше, чем в это же самое время вчера, по этим вот самым часам – разве я не несчастнейший из людей. Не дерзай говорить со мной, ибо я могу поразить тебя смертельным ударом, – это испытание я должен скосить один.»

«Боже мой! Франк, ты жутко поразил меня столь мрачными словесами – разве я виновата в твоем страшном несластии?»

Франк грустно посмотрел на жену, забыв на минуту причину своего горя. Медленно, но тихо подойдя к ней, он взялся за голову как следует и, без промуха нанеся несколько быстрых ударов, безжалостно сразил ее наповал.

«Не подобало ей видеть меня таким жирным,» – пробормотал он, – «к тому же в ее тридцать второй день рождения.»

В это утро Франку пришлось самому готовить себе завтрак – впрочем, как и в следующие утра.

Две (а может, три) недели спустя Франк вновь, проснувшись, обнаружил, что на нем нет мух.

«Этот Франк – малый не промух,» – подумал он; но к его величайшему удивлению, очень много мух было на жене, которая все еще лежала на полу в кухне.

«Не могу вкушать хлеб, пока она лежит здесь,» – подумал он вглух, записывая каждое слово. «Я должен доставить ее в родимый дом, где ее примут с радостью.»

Он запихал ее в небольшой мешок (в ней всего-то было метр двадцать) и направился к тому законному дому. Вот Франк постучался в дверь, и теща открыла.