Я лишь скупо отметил для себя, что Париж по сравнению с Москвой невелик, что левая его часть интереснее правой, что центр Помпиду построен неудачно, потому что выведенные наружу ради модернистской смелости стеклянные трубы так нагреваются, что в них невозможно находиться. И что лучший музей в Париже — это Орсе, что «Джоконда» — очень маленькая картина, а парижанки действительно одеваются со вкусом, но вряд ли эти наблюдения представляли большой интерес.

В Париже у меня был друг, с которым я давно не виделся. Он уехал во Францию в восемьдесят девятом году, уехал неожиданно, — никому из нас ничего не сказав и не оставив адреса. Позднее он говорил, что уехал из-за гебухи, хотя какая там гебуха в восемьдесят девятом, когда печатали «ГУЛАГ» и орали на каждом углу «Долой КПСС!». Иногда мне снилось, как мы едем куда-то по Парижу на трамвае. Я не знал, есть в Париже трамваи или нет, но несколько раз видел раннее солнечное утро, незнакомую площадь в предместье и его, сидящего на подножке трамвая. Он был славный парень и замечательный писатель, еще в университете он показал мне в России многое, о чем советский ребенок, писавший письма против диктатора Франко, просто не знал; и тем больнее и страннее показалось мне его внезапное бегство. Хотя, конечно, никакое это было не бегство. Ему просто не сиделось на месте. Я не знал, как его разыскать, но он нашел меня сам — окрепший, веселый, совсем не похожий на печального, как будто бы немного болезненного человека, каким я помнил его дома, где он не был ни разу с тех пор, как уехал.

— И не тянет?

Мы шли по шумной, людной улице с арабским названием на левом берегу Сены. Там был уличный рынок, продавали фрукты, овощи, рыбу, вино.

— Я не могу никуда поехать, пока не получу гражданство. Но когда получу, то в Россию — в последнюю очередь. Смотри, вот здесь жил Хемингуэй, когда писал «Праздник, который всегда с тобой».