Там, в Бельгии, я очень подружился с одной датской писательницей. Ее звали Лотта. У нее были красивые длинные светлые волосы, серые глаза, обветренные губы, и она напоминала старинный фламандский портрет. Она рассказывала, как в молодости уехала во Францию и жила в замке вроде того, что видели мы под Бордо, работала служанкой в большом доме, чтобы лучше выучить язык; как написала там свою первую книгу. У нее не было никакого занятия, кроме литературы, она была не замужем, детей заводить не собиралась, нигде не работала, ни к чему не стремилась и жила какой-то странной бездумной кочевой жизнью, которой не жил никто из моих знакомых в России. Но говорить с ней было интересно. Я слушал ее сказки про разные страны и города, про Копенгаген, про огромную Гренландию, где она прожила несколько лет, мы сообща поругивали Нобелевский комитет, который не дал и никогда не даст свою премию Астрид Лингрен, и выясняли, какими путями попадали люди на этот сумасшедший поезд: мне позвонили весной из министерства печати, а Лотта сказала, что в их датском союзе писателей имени Ганса Христиана Андерсена просто вывесили объявление, что есть возможность прокатиться на поезде от Лиссабона до Москвы и обратно и поедут первые трое дозвонившихся. Мне очень хотелось прочитать что-нибудь из того, что она написала, но книги ее не были переведены, и она только пересказала мне одну из них — историю пятнадцатилетней девочки, которая работала няней у маленького мальчика, очень любила его и в конце книги убила.

— Зачем?

— Она не хотела, чтобы он взрослел.

А поезд все ехал и ехал, причем все перемещения происходили только днем и занимали, как правило, по несколько часов. Но в невеликой Европе все менялось быстро, за окном уже была Германия, где пекло стало невыносимым и в пятизвездочном отеле отказывали кондиционеры; земля Северный Рейн-Вестфалия казалась долиной реки Янцзы, от солнца и жары у немцев сузились глаза и тускло блестели потные лица.