И только одно не давало мне покоя. Ведь если согласиться, что создателями карельских петроглифов были потомки художников эпохи Мадлен, то чем объяснить очевидную примитивность их стиля по сравнению с «полотнами» Альтамиры или Ласко? Схематичные контуры лебедей, человечки, словно бы высеченные неумелой детской рукой, фигурки оленей, нанесенные на скалу будто бы походя. Где же великолепный реализм искусства верхнего палеолита? Чем объяснить этот регресс: условиями жизни, твердостью породы, другим освещением? Может быть — просто разучились?
Ответ я нашел в книге Збигнева Флорчака «Искусство прерывает молчание». Оказывается, так называемый «кризис» случился не здесь, на Севере, а еще в пещерах Пиренеев. «Так называемый», потому что на самом деле просто изменилась функция наскальных рисунков и петроглифов. Теперь речь шла не об эстетике, а об обмене информацией.
Фигуру заменили символ и знак. «За счет утраты некоторых форм красоты, — предполагает Флорчак, — человек приблизился к изобретению письма, без которого невозможно дальнейшее развитие цивилизации».
Другими словами, может быть, и саамы рисовали не красоты ради, а пытались что-то записать на скалах Бесова Носа. Остается вопрос: зачем? Хотели сохранить какую-то информацию или же передать ее кому-то другому? Порой о том же я спрашиваю и себя.
— Ну, а чем объяснить монголоидные черты некоторых скелетов из могильника на Оленьем острове? — спрашивает Надежда, слушая мой рассказ о выводах Флорчака. — Как соотнести этот факт с кроманьонцами?