Лайонелла протирала стол тряпкой и разворачивала ребенка на нем. Ей никто не мешал. Были дни, когда она работала в буфете одна — и это ничего не меняло. Робость, сидящая в ком угодно, иной раз так глубоко, что обладатель и не подозревает о ней, вставала тут во весь рост, и мужики — все эти геологи, старатели, командировочные, отпускники, все эти алчущие и жаждущие — толпились между столов и глядели в благоговении, как пухлые, точно вареные руки Лайонеллы достают из вороха тряпок на столе шевелящееся тельце.

— Моя хорошая, — ворковала над тельцем Лайонелла. — Принцесса моя, красавица… — и тут же выкрикивала зычно, командовала мальчишке: — Витька, пеленку держи! Витька, не садись, насиделся! Где подгузник? Витька, отец-то когда приезжает из экспедиции? Да что ты знаешь вообще, олух ты! Тише, тише, Катенька, Катерина Анатольевна, принцессочка моя, принцесса Екатерина. Сейчас будем кушать, кушать. Тетя Лайла согреет молочко…

Будь хотя бы младенец мальчиком, кто-то из мужиков мог бы сказать другим, что вот парень, бутуз, тоже будет старателем, или геологом — и все бы вернулись к своей обыденности. Про девочку никто не говорил, кем она станет. Никто и не старался выйти из оцепенения. Стояли и смотрели. Никто не думал, что она еще должна кем-то стать, точно она уже тогда была совершенством, когда умещалась едва ли не вся на распаренной ладони Лайонеллы.

Одна Лайонелла мечтала иногда заглянуть в будущее. Но только в то, которое сама же и придумала и о котором не говорила никому. В том будущем и Витьке, и его сестренке, и их знаменитому отцу отводились главные роли. Она закрывала глаза и видела, какое платье сошьет своей принцессе на 14 лет, какое — на 20 и какой в тот день испечет торт. Что бы сказала бедняга Лайонелла, если б знала, что вырастет ее дорогая крошка принцессой так уж принцессой — из тех, кому лечиться надо от мании величия, да только все вокруг почему-то верят, что перед ними особа королевских кровей — и, чуть заметив ее, пристраиваются в свиту.