— Посмотри, Лайонелла сегодня или нет? — говорит мне Виктор, когда в обед мы вместе выскакиваем перекусить на автовокзале. У нас не так много буфетов. Я заглядываю и вижу ее лиловую головку в кружевах. У нее новая наколка на парике. Виктор отчего-то думает, что Лайонелла сходу узнает его. А узнав, заговорит, закидает вопросами — как папа, как сестренка? У мамы как здоровье? Что говорят врачи? Он бережет свои детские воспоминания, из-за них он предпочтет голодный ходить. Вот Катька — та попроще. В буфет заходит, когда ей нужно, и с Лайонеллой не здоровается в упор, не отвечает на улыбки. И вся-то вина бедной Лайонеллы в том, что она грела себя иной раз фантазией: вот Анатолий вернется из экспедиции в конце концов когда-нибудь, увидит свою жену, поймет — бабенка не в себе. И спросит: «Кто же нянчил моих детей? Ах, Лайонелла? Как же я теперь без нее обойдусь?» Сколько людей пытались предсказать ход его мыслей — и в науке, и в жизни. А он почти всегда оставался непредсказуемым.

Я покупаю у Лайонеллы два пирожка. Виктор ждет меня у вокзала, спрашивает: «Ну что, пройдемся по городу? Еще сорок минут. Можно даже спуститься к морю». Я пожимаю плечами, мы идем. Он говорит, что уедет из города последним. Наш город — умирает, или как это правильно сказать? Так говорят везде — что город умирает. Пожил. Заводы, фабрики стоят, и все стараются уехать. Электричество дается по графику, и вода в кранах — тоже по графику. График объявляют по радио, на неделю, и он в каждой кухне висит, на тетрадном листке. Мы зависим от того, сколько осталось угля. Да мы здесь от всего зависим. Говорят, настанет день, когда топить здесь станет совершено нечем. Деревья, мебель — все пойдет в «буржуйки». Все кончится, дома обледенеют.