А заодно я разобралась бы, откуда мне известно, что с теми, кто не хочет со мной общаться, я не сказала бы свободно и пары слов. Мне было бы невероятно скучно. Я должна была бы мучительно искать тему разговора. Или же молчать с кем-то дуэтом или трио, не имея возможности уткнуться в книжку — это невежливо, надо же общаться!

Неприятие окружает мою семью как мягкий теплый дом, который мы, точно четырехголовая улитка, носим всегда с собой. В доме уютно, и никто из детей не переживает оттого, что у нас нет четырех комнат — по одной на каждого.

Только моя дочь Валька иногда рискует выходить в мир без панциря, как космонавт в открытый космос.

Людкиной маме приходится мириться, что ее дочь общается с моей. Валя, как-никак, — это еще не самый худший вариант. Не с кем в наших школах дружить дочери звезды, ой, не с кем. И других школ нет. Где в наших краях найдешь столько добропорядочных семейств, чтобы заполнить их отпрысками хотя бы один класс?

Верховодила в их с дочкой классе некая Настя Шелковина. Та, у которой мать как-то попалась на торговле самогоном в горячем цехе — ну, в литейке, где котлы с расплавленным металлом и по над ними везде — такие тонкие на вид подмостки. А над головой все время что-то проносится по монорельсовой дороге. Гром, грохот, лязг. Но ухо к ним привыкает. Те, кто работает достаточно давно, могут общаться как ни в чем не бывало.

Тетка-кладовщица с лицом, черным от пыли, разносила по цеху самогон, карабкалась к рабочим на подмостки и тем, кто не хотел брать, с улыбочкой цедила:

— Видать, ты не мужчина!

Выпей, мол, дорогой, прими на грудь. Не важно, что и трезвым ты здесь поминутно жизнью рискуешь. А если ж на ногах нетвердо стоять будешь — то это — почти верная смерть. Думала ли она об этом — кладовщица?