Они с милиционершей уже выходят на лестницу, как вдруг Никита возвращается один.

Он тянет меня в кухню, а там откуда-то из потайных мест в своем пальтишке достает мою цепочку, серьги и спрашивает:

— Узнаешь?

— Н-ну, да… — теряюсь я. — Что, это мое?

Он как-то натянуто смеется. Ха-ха.

— Держи! Глупая ты совсем, смотреть на тебя жалко. И мужик твой не учит тебя. Чужого пацана пустили — и не смотрят…

Теперь я вижу, что ему вполне может быть уже тринадцать лет. Или еще больше.

Он машет рукой:

— Ну, никому больше дверь не открывай. А то ведь — жалостливая очень.

А потом он уходит.

Моя цепочка, серьги — это же все бижутерия. Совсем дешевая. Он, что, думал, что это золото?

Через два дня нам позвонили из милиции. Сказали, что Никита сбежал из детприемника, и если вдруг появится у нас, то мы должны им сразу сообщить.

Но он у нас не появился.

До того как дочке исполнился год, мы еще несколько раз попадали с ней в больницу. В младенчестве она была слабенькой и восприимчивой к любой инфекции.

Когда мы оказались там в третий раз, в июле, Андрюши там уже не было. Я узнала, что у него, наконец-то, появилась мать. И это наша Швабра.

Сейчас ей сорок шесть. Она уволилась из больницы, потому что наконец-то нашла работу с зарплатой в два прожиточных минимума, на каком-то складе за тюрьмой. И ей разрешили усыновить Андрюшу. С медсестринской зарплатой ей бы ни за что не дали его усыновить.

Когда-то она говорила мне: «Он родился специально для того, чтоб стать кому-то сыном».