Я рассказал об этом товарищам. С той поры ни к чему мы не относились так бережно, как к воде.

По карманам собрали с полсотни спичек. Под конец дня закончили «дровозаготовки». Собрали все, что могло гореть: доски от ящика, спасательный круг, тряпки, обрывки бумаги.

— Ну вот, — начал Зиганшин, когда на барже не остался не обследованным ни один yголок. — Вот все, что у нас есть. Штуками картофель будем считать. Крупу по ложке. Хватит, я думаю, недели на две. Но коли в ближайщие дни станет ясно, что помощи не будет... придется урезать.

Мы молча выслушали командира. Он был во всем совершенно прав. Ни у кого не возникло даже мысли о споре.

Впрочем, спор был. Мы сгоряча пытались слишком занизить и без того скудный суточный рацион. Но Асхат доказал нам, что этого делать не следует. Мы можем сразу сильно ослабнуть. Порешили, что в день на каждого приходится три картофелины, две ложки крупы и две ложки свиной тушенки. Обед варит вахтенный.

- Теперь главное, — сказал   Зиганшин, доставая из кармана гимнастерки завернутые в  прорезиненную    ткань   документы, — вот солдатская книжка, вот комсомольский билет. У всех целы? Не подмокли?

—  Здесь не подмокнет! — хлопнув ладонью по карману, что против сердца, сказал Анатолий.

Как было тут сдержать улыбку. Документы, действительно, у всех были в полном порядке, не подмокли.

—  Что бы с нами ни случилось, — став строгим и требовательным, сказал Асхат, — кто бы и когда бы нас ни спас, — мы советские солдаты, боевая единица. Так и будем действовать, по уставу. Будем с честью выполнять свой воинский долг.

Мы поднялись без команды. Мы негромко повторили за командиром:

—  Будем с честью выполнять свой воинский долг.

Эти слова прозвучали как клятва. И это была наша клятва.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Асхат выглядел очень усталым. Все эти штормовые дни он работал за семерых. Он успевал везде: и стоял за подвахтенного, и следил за моторами, пока они еще работали, подбадривал нас И еще мне казалось, что совесть его, несмотря на то, что он ни в чём не был повинен, не давала ему покоя.