Лучи жаркого заходящего солнца окрашивали все вокруг – и море, и порт, и безобразный холодильник с его высокими трубами в янтарно-золотистые тона. Уже наступала ночь, когда мы отправили команду на берег – я не раз решал матросам во время стоянки ночевать на судне.

На «Этоше» остались Джон, Мак и я.

– Иди сюда, Мак! – крикнул из своей каюты, где мы выпивали с Джоном.

– Виски?

– Да, – мрачно, как всегда, буркнул он. – И без воды.

– Что-нибудь уцелело в машинном отделении после утренней катавасии? – спросил Джон.

– Кое-что уцелело, – проворчал Мак, переводя на меня взгляд с модели парусника, висевшей над столом.

Я знал Мака лет пятнадцать, не все еще чувствовал себя неловко под его взглядом.

– Когда-нибудь, шкипер, ты зарвешься, а меня не окажется рядом, чтобы вызволить тебя из беды. – Мак сурово усмехнулся. Пока тебе везло, парень, но сего дня твоему везению едва не пришел конец.

Если Мак произносил в день более шести-семи слов, это уже было достойно удивления. Я налил ему виски, и при этом у меня мелькнула мысль: не многовато ли он знает обо мне? Ну а что знаю о нем я? Да почти ничего. Хотя нет, почти все, что можно узнать о человеке, если пройдешь вместе с ним через труднейшие испытания и занимаешься делами, которые не укладываются в дамки закона. Не это ли связывает людей в трущобах Глазго, где родился Мак? Ну а что связы вает нас? Взаимная выгода или преданность – преданность воришки своей банде, существующая лишь до тех пор, пока вожак аккуратно выдает каждому со участнику его долю? Как бы ни было. Маку было известно слишком много.

– В машинном отделении незначительные повреждения, – заметил он, принимая от меня на полненный стакан. – Не беспокойтесь об этом – они легко устранимы.

– Отсюда следует, что мы отделались легким испугом, – за смеялся Джон. – Ну а как ты чувствовал себя в своей норе, когда нас начало поджаривать?