К вечеру они достигли первого острова и стали в устье реки Кудтугана. Берег был скалист, безлюден, сумрачен и молчалив, только стаи птиц кружились над утёсами да любопытные нерпы поминутно высовывали головы из воды.

Но остров был обитаем. Близко от устья на зеленой поляне служилые увидели следы костров. Дожди ещё не размыли золу, — как видно, совсем недавно здесь стояло кочевье. Утром лодки двинулись в обход острова, и вскоре на отлогом откосе горы казаки приметили деревянные хижины курилов.

Взятый Анциферовым с Камчатки переводчик-курил легко объяснился с жителями острова. Первым делом жителям сказали о том, что они должны платить русскому царю ясак.

Однако взять большой ясак казакам не удалось. Оказалось, что «на том их острову соболей и лисиц не живёт и бобрового промыслу не бывает…»

Анциферов быт даже разочарован. Зато Козыревский ликовал и нисколько не заботился об ясаке. С курилами у него сразу же завязалась дружба. И сколько ни прислушивался Анциферов к вопросам, которыми так и сыпал есаул, — не уловил он в них даже намёка на поживу. Козыревский подробно расспрашивал об острове, о речках его, заливах и мысах, о зимних погодах в этом краю, о рыбном промысле, об охоте, а потом стал допытываться о японцах и их земле и все ответы занёс на бумагу.

— Не удивляйся, атаман, что столько бумаги я извёл, — заметил он Анциферову. — Может, эта бумага любого ясака будет дороже. Новые земли открыли мы для отечества.

На другой день с тремя курилами и с неразлучным свёртком бумаги Козыревский ушёл вглубь острова, и сколько ни искали его казаки меж чёрных скал, в зарослях ольхи и березняка, меж прибрежных утёсов — все было безрезультатно.

Анциферов поднял все племя и всю свою дружину, и люди отправились на поиски. Они не увидели Козыревского, они его услышали. Он сидел на самой вершине огромной скалы с развёрнутым листом на коленях и пел… Там, на скале, облюбовал он местечко, с которого и снял до малейшей подробности план острова.