— Сын мой, я несу тебе последнее утешение!

У Хайна едва не сорвалось с языка крепкое словцо, но он удержался; с опущенной головой стоял он, пока священник читал над ним по-латыни «Отче наш».

Штуве, который заковал и запер Клауса, теперь стал палачом. Старик Хайн был положен на убитого лицом к лицу и привязан к нему.

Киндербас упал перед ним на колени и не отпускал его единственную руку, по щекам юноши текли слезы.

— Прощай, парень! Привет Клаусу! — громко произнёс Старик Хайн, заглушая латинские слова молитвы.

И в этот момент Штуве накинул петлю на шею осуждённого.

— А ты… будь проклят ты, подлейший олдермен! — закричал Хайн. — Твоё молчание убило меня! Ты убийца!

— Готово? — спросил капитан.

— Cui bono! — ответил олдермен.

— Пусть исполнится приговор!

Один из матросов оттащил плачущего Киндербаса, четверо других подняли связанных. Штуве придерживал оружейника за ноги.

— Я не виновен! — крикнул тот в последний раз.

Вместе с мертвецом его сбросили в море.

Все смотрели вниз. Священник совершил крёстное знамение. Два тела показались ещё раз из воды и вновь исчезли, чтобы никогда больше не появиться на поверхности.

— Уходи отсюда, юнга! — крикнул рулевой.

Киндербас не слышал. Потом, уходя, он обернулся и бросил на старика полный ненависти взгляд. Свен с горькой усмешкой посмотрел ему вслед.

…В Стокгольме моряки узнали, что их «Санта Женевьева» принадлежит уже не купцу Хозангу, а Вульфламу. Герман Хозанг был мёртв. Восстание горожан было жестоко подавлено. Матросы опустили головы и молчали.

Трое вооружённых людей Вульфлама прибыли на корабль, чтобы сопровождать его до Штральзунда. Они разместились в каюте капитана и вели себя, как хозяева. Единственный, кому они поспешили засвидетельствовать своё почтение, был Штуве. Стражники заверили олдермена, что он станет капитаном этой когги. Во всяком случае, они поговорят об этом с Вульфламом.