Я никогда раньше не ловил и даже не встречал этих рыб в океане. Видно, что для них море не таит угрозы. Здесь их дом, где они привольно резвятся. Несколько дорад снуют невдалеке на расстоянии приблизительно шести футов, как раз за пределами досягаемости. Но, движимые любопытством, они то и дело подплывают поближе. Поверхностное преломление мешает мне хорошенько прицелиться, а раскачивающийся плот — скверная платформа для точной стрельбы. Делаю несколько попыток, но все мимо. Солнце садится, а голод мой так и остался неутоленным.

И еще два дня проходят, полные солнца, ветра, морских волн и дорад. Они выпрыгивают из воды и, прочертив в воздухе десятифутовую дугу, шлепаются на бок, напоминая резвящихся упитанных китят. При виде этих сцен у меня определенно потекли бы слюнки, не будь у меня во рту вместо слюны какая-то клейкая масса. «Плывите сюда, красавицы, — воркующим голосом уговариваю я их. — Сюда, поближе, плывите!» Но когда они подплывают, я стреляю и снова промахиваюсь.

Снова и снова меня одолевают фантазии на тему еды и питья, и воображение мое упорно возвращается к «Наполеону Соло», ко всем тем фунтам фруктов, орехов, овощей, к галлонам воды, оставшимся под его палубой. Я представляю себе, как открываю рундуки и достаю из них свои продовольственные припасы. Я задним числом прикидываю, как можно было бы спасти яхту, переместить груз сбросить балласт, поставить ее на ровный киль посреди океана и продолжить свой путь. Что если бы нас не оторвало друг от друга и не разбросало в разные стороны? Что если бы мы не покинули Канары? Что если… Но довольно! «Соло» больше нет. Думай о настоящем, о том, как сейчас выжить.

Еще раз надуваю и выставляю на солнце один из солнечных опреснителей.