А вверху сами облака мягко скользят в небесной лазури и, сгрудившись в клубящийся вал на горизонте, озаряются пожарами огненных закатов, которые медленно гаснут под темным покрывалом ночи. Затем, в тот миг, когда солнце исчезнет, точно провалившись в бездну, в густом ночном мраке вспыхивают мириады блистающих галактик. Нигде не увидишь такого огромного небосвода, как над морем. Но мне некогда любоваться этой неописуемой красотой. Она только дразнит меня своей недоступностью. Я не могу спокойно наслаждаться этим зрелищем, зная, что в любую минуту ее могут у меня отнять — достаточно нападения дорад или акулы либо дырки в моем плоту. Красоту заслоняет от меня мерзкая завеса страха. Записываю в бортжурнале, что, сидя в преисподней, я наблюдаю райское зрелище.

Настроение мое следует за солнцем. Свет каждого нового восхода укрепляет мой оптимизм, и я начинаю верить, что смогу продержаться еще дней сорок, не меньше, но приходящая по вечерам тьма заставляет острее осознавать, что, если хоть что-нибудь у меня не сладится, я ни за что не выживу. Быстрая смена настроений приводит меня к полной душевной сумятице. Дневник помогает мне трезво оценивать положение, но жаль, что у меня нет спутника, так как со стороны виднее, в здравом ли я рассудке или нет. Ведь если я помешаюсь, то могу растратить попусту все свои ракеты или натворить дел и похуже.

Мысли у меня часто путаются, и в памяти вдруг всплывают позабытые слова как будто из какой-то другой жизни. Обрывки прошлого с филигранной точностью складываются друг с другом в единое целое, открывая мне глубинный смысл там, где я раньше видел только чудачество. Как-то мы с матерью разговаривали об опасностях одиночного мореплавания. «Нет, я надеваю страховочный пояс только в скверную погоду, когда нельзя уже полагаться на собственную цепкость, — сказал я ей. — Эта штука ужасно мешает передвигаться, в ней постоянно путаешься или спотыкаешься об нее.