— Да, мы обещали их убить, Луняев. Сколько они причинили нам горя! И это было в самое трудное время, когда мы шагали по взломанным льдам.

Некоторое время оба молчат. Луняев первый прерывает молчание.

— Если бы я встретил его на льдах, я не раздумывал бы ни секунды. — Он оборачивается к беглецу. — Ты слышишь это? Жалкий человек…

Что-то переменилось в характере, в настроении Альбанова, когда, спустившись с ледника, он ступил на этот узкий отрезок земли. Тронула сердце робкая, живая зелень мха на камне; глубоко взволновало одно лишь прикосновение к этим камням, и уже как тяжёлая, долгая болезнь представлялось все пережитое.

— Ты прав, Луняев, — наконец заключает штурман. — Если бы эта встреча случилась тогда, на льдах…

Луняев опускает ружьё.

— Ну, ладно… Поднимайся с колен. Только запомни, навсегда запомни эти секунды…

Человек, пошатываясь, поднимается на ноги. Он снова плачет, но теперь уже не от страха, — это слезы радости и стыда.

— Я никогда не оставлю вас, господин штурман… Какая это была ошибка!

На берегу оказалось много сухого плавника и вскоре здесь уже пылал высокий костёр. «Хозяева» — так Альбанов назвал беглецов, которые первыми прибыли на остров, — наперебой угощали «гостей» яичницей с гагачьим жиром, — они уже успели заготовить двадцать с лишним гаг и больше двухсот крупных свежих яиц этой птицы.

…Штурману и матросам не хотелось покидать гостеприимный берег: после долгого, мучительного пути через ледяную пустыню они нашли здесь и свежую пищу, и тепло. Но отряду ещё предстояла дальняя трудная дорога к мысу Флоры, и Альбанов все настойчивее поторапливал матросов со сборами в путь.

Оказалось, что отряд находился на мысе Мэри Хармсворт, юго-западной оконечности Земли Александры. Установив это, Альбанов испытал чувство, похожее на страх. Если бы отряд задержался на плавучих льдах ещё незначительное время, он неизбежно был бы вынесен в открытое море, где зыбь искрошила бы льды, а удержаться на хрупких каяках, конечно, не удалось бы.